Неточные совпадения
Дни мчались: в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег...
На улице он увидал,
играет мальчик — сын богатого купца. Бедный купец приласкал мальчика, взял
на руки и унес к себе.
В чистеньком городке,
на тихой, широкой
улице с красивым бульваром посредине, против ресторана,
на веранде которого, среди цветов,
играл струнный оркестр, дверь солидного, но небольшого дома, сложенного из гранита, открыла Самгину плоскогрудая, коренастая женщина в сером платье и, молча выслушав его объяснения, провела в полутемную комнату, где
на широком диване у открытого, но заставленного окна полулежал Иван Акимович Самгин.
За чаем выпили коньяку, потом дьякон и Макаров сели
играть в шашки, а Лютов забегал по комнате, передергивая плечами, не находя себе места; подбегал к окнам, осторожно выглядывал
на улицу и бормотал...
Как-то поздним вечером Люба, взволнованно вбежав с
улицы на двор, где шумно
играли дети, остановилась и, высоко подняв руку, крикнула в небо...
Самгин тоже простился и быстро вышел, в расчете, что с этим парнем безопаснее идти.
На улице в темноте
играл ветер, и, подгоняемый его толчками, Самгин быстро догнал Судакова, — тот шел не торопясь, спрятав одну руку за пазуху, а другую в карман брюк, шел быстро и пытался свистеть, но свистел плохо, — должно быть, мешала разбитая губа.
В шесть часов вечера все народонаселение высыпает
на улицу, по взморью, по бульвару. Появляются пешие, верховые офицеры, негоцианты, дамы.
На лугу, близ дома губернатора,
играет музыка. Недалеко оттуда,
на горе, в каменном доме, живет генерал, командующий здешним отрядом, и тут же близко помещается в здании, вроде монастыря, итальянский епископ с несколькими монахами.
Ранним утром выступил он в поход и дал делу такой вид, как будто совершает простой военный променад. [Промена́д (франц.) — прогулка.] Утро было ясное, свежее, чуть-чуть морозное (дело происходило в половине сентября). Солнце
играло на касках и ружьях солдат; крыши домов и
улицы были подернуты легким слоем инея; везде топились печи и из окон каждого дома виднелось веселое пламя.
Но солдатики в трубы трубили, песни пели, носками сапогов
играли, пыль столбом
на улицах поднимали и всё проходили, всё проходили.
— О, ты мне не надоел, — молвила она, усмехнувшись. — Я тебя люблю, чернобровый козак! За то люблю, что у тебя карие очи, и как поглядишь ты ими — у меня как будто
на душе усмехается: и весело и хорошо ей; что приветливо моргаешь ты черным усом своим; что ты идешь по
улице, поешь и
играешь на бандуре, и любо слушать тебя.
Было приятно слушать добрые слова, глядя, как
играет в печи красный и золотой огонь, как над котлами вздымаются молочные облака пара, оседая сизым инеем
на досках косой крыши, — сквозь мохнатые щели ее видны голубые ленты неба. Ветер стал тише, где-то светит солнце, весь двор точно стеклянной пылью досыпан,
на улице взвизгивают полозья саней, голубой дым вьется из труб дома, легкие тени скользят по снегу, тоже что-то рассказывая.
— Нет, это пустяки. Я совсем не умею
играть… Вот садитесь сюда, — указала она кресло рядом с своим. — Рассказывайте, как проводите время. Ах да, я третьего дня, кажется, встретила вас
на улице, а вы сделали вид, что не узнали меня, и даже отвернулись в другую сторону. Если вы будете оправдываться близорукостью, это будет грешно с вашей стороны.
Много детей, все
на улице и
играют в солдаты или в лошадки и возятся с сытыми собаками, которым хочется спать.
За два дня до Казанской Самоквасов поскакал во весь опор в Язвицы к ямщикам. День был воскресный, в праздничных красных рубахах ямщики
играли в городки середь
улицы. Подошел Петр Степаныч, поглядел
на них и, заметив молодого парня, что казался всех удалей, заговорил с ним...
Солнце давно уж
играло золотистыми лучами по синеватой переливчатой ряби, что подернула широкое лоно Волги, и по желтым струям Оки, давно раздавались голоса
на судах,
на пристани и
на улицах людного города, а Патап Максимыч все стоял
на келейной молитве, все еще клал земные поклоны перед ликом Спаса милостивого.
Студентов в театрах я как-то не замечал; но
на улицах видал много, особенно
на Тверской, и раз в бильярдной нашей гостиницы сидел нарочно целый час, пока там
играли два студента. Они прошли туда задним ходом, потому что посещение трактиров было стеснено. Оба были франтоваты, уже очень взрослые, барского тона, при шпагах.
Кроме двух комедий Манна ("Говоруны"и"Паутина"), она
играла в переводной довольно-таки заигранной пьесе"Любовь и предрассудок", в переводной же мелодраме"Преступление и наказание"Бело (по-французски:"Драма
на улице Мира"), в которой в тот же сезон выступала и Паска,
играла и Марину Мнишек в хронике Островского — партнершей Монахова, а в свой бенефис, уже весной, поставила какие-то жанровые пьесы.
Университет не
играл той роли, какая ему выпала в 61 году, но вкус к слушанию научных и литературных публичных лекций разросся так, что я был изумлен, когда попал в первый раз
на одну из лекций по русской литературе Ореста Миллера в Клубе художников, долго помещавшемся в Троицком переулке (ныне —
улице), где теперь"зала Павловой".
Медведев(подходя к Бубнову). Правильно, участок у меня невелик… хоть хуже всякого большого… Сейчас, перед тем как с дежурства смениться, сапожника Алешку в часть отвез… Лег, понимаешь, среди
улицы,
играет на гармонии и орет: ничего не хочу, ничего не желаю! Лошади тут ездят и вообще — движение… могут раздавить колесами и прочее… Буйный парнишка… Ну, сейчас я его и… представил. Очень любит беспорядок…
— Что, брат,
на улице не посидел? али не весело девки
играют? — сказал один голос.
Уже вечереет. Солнце перед самым закатом вышло из-за серых туч, покрывающих небо, и вдруг багряным светом осветило лиловые тучи, зеленоватое море, покрытое кораблями и лодками, колыхаемое ровной широкой зыбью, и белые строения города, и народ, движущийся по
улицам. По воде разносятся звуки какого-то старинного вальса, который
играет полковая музыка
на бульваре, и звуки выстрелов с бастионов, которые странно вторят им.
После обеда Сусанна Николаевна прилегла
на постель и даже задремала было; но
на улице невдолге раздалась музыка, до такой степени стройная и согласная, что Сусанне Николаевне сквозь сон показалась какими-то райскими звуками; она встала и пошла к Егору Егорычу, чтобы узнать, где
играют.
А у соседнего домика смех и визг.
На самой
улице девочки
играют в горелки, несутся взапуски, ловят друг друга.
На крыльце сидят мужчина и женщина, должно быть, отец и мать семейства.
Я к нему с утешением, а он мне
на это: «Пошел вон!» Иду, это, и вижу:
на улице мальчишки
играют.
Они
сыграли. Павел проиграл и тотчас же повел Салова к Яру. Когда они, после вкусных блюд и выпитой бутылки хорошего вина, вышли
на улицу, то Салов, положив Павлу руку
на плечо, проговорил...
— Как же, помним тебя, соколик, — шамкали старики. — Тоже, поди, наш самосадский. Еще когда ползунком был, так
на улице с нашими ребятами
играл, а потом в учебу ушел. Конечно, кому до чего господь разум откроет… Мать-то пытала реветь да убиваться, как по покойнике отчитывала, а вот
на старости господь привел старухе радость.
Веселое солнце льет веселые лучи
на макадам 23
улиц и еще веселее смотрится и
играет в витринах ресторанов и магазинов.
Оставшись одна, она подошла к окну и встала перед ним, глядя
на улицу. За окном было холодно и мутно.
Играл ветер, сдувая снег с крыш маленьких сонных домов, бился о стены и что-то торопливо шептал, падал
на землю и гнал вдоль
улицы белые облака сухих снежинок…
С отцом своим Мерцалов почему-то разошелся и жил у учителя математики Томашевича, — квартира его была рядом с нашим домом,
на углу Старо-Дворянской. Проходя по
улице, я часто с завистью и почтением смотрел, как они там все трое сидят с Томашевичем, спорят с ним, как с равным,
играют в шахматы.
Они с увлечением
играли в шахматы, и когда шли из гимназии,
играли на ходу, без доски. Я никак не мог понять, как они могут запоминать постоянно меняющееся сложение фигур. Новиков шел, хвастливо оглядывался и
на всю
улицу выкрикивал...
Для гудевшего
на улице народа
на балконе господского дома
играла музыка, и ночной воздух при каждом хлопке взвивавшихся кверху огненными дугами ракет потрясался взрывами народного восторга.
Я быстро обежал кругом квартала, снова воротился под окно, но в доме уже не
играли, из форточки бурно вытекал
на улицу веселый шум, и это было так не похоже
на печальную музыку, точно я слышал ее во сне.
Реже других к ней приходил высокий, невеселый офицер, с разрубленным лбом и глубоко спрятанными глазами; он всегда приносил с собою скрипку и чудесно
играл, — так
играл, что под окнами останавливались прохожие,
на бревнах собирался народ со всей
улицы, даже мои хозяева — если они были дома — открывали окна и, слушая, хвалили музыканта. Не помню, чтобы они хвалили еще кого-нибудь, кроме соборного протодьякона, и знаю, что пирог с рыбьими жирами нравился им все-таки больше, чем музыка.
Евсеенко, перекинув гармонию
на грудь,
играет.
На гармонии множество ладов, звуки ее неотразимо тянут куда-то, со всей
улицы катятся ребятишки, падают к ногам гармониста и замирают в песке, восхищенные.
Играл Савин большею частью или в «Cerle de la presse», помещающемся
на Итальянском бульваре, рядом с «Cafe american», или же в «Cerle des arts libereaux»,
на улице Вивьен.
Володя повернул в другую
улицу, потом в третью — все те же хижины, все те же идиллические картины в домах, все те же встречи гуляющих и катающихся верхом — и вышел, наконец, в лучше освещенную
улицу с несколькими лавками и ресторанами, в которых капитаны с купеческих судов
играли на бильярде, и многие канаки в более или менее европейских костюмах потягивали водку или пиво.
Его величества, однако, не было в числе игравших
на бильярде. Какой-то англичанин, вероятно офицер с английского военного фрегата, стоявшего
на рейде,
на вопрос Володи, нет ли короля в числе играющих, отвечал, что он уже
сыграл несколько партий и ушел, вероятно, прогуляться среди своих подданных, и советовал Володе идти к большому освещенному, открытому со всех сторон зданию
на столбах в конце
улицы,
на площадке, окруженной деревьями, откуда доносились звуки, напоминающие скрипку.
Окрыленный, еду
на Московскую
улицу, в магазин купца Баренцева, содержателя, кроме того, лучшей гостиницы, где я часто
играл на бильярде.
«Молодой, красивый, — думал Матвей Савельев, закрыв глаза и притворяясь, будто уснул, — ему бы за девицами ухаживать,
на гармонии
играть, а он живёт монахом, деньги не тратит, сапожонки худые и даже праздничной одёжи нет, не покупает. Скучный какой-то, всех готов осудить. Живёт в углу. Плохие люди везде
на улицах шумят, а кто получше — в уголок прячется».
На улице весело кричали дети, далеко в поле
играл пастух, а в монастыре копали гряды и звонкий голос высоко вёл благодарную песнь...
Он взял зонтик и, сильно волнуясь, полетел
на крыльях любви.
На улице было жарко. У доктора, в громадном дворе, поросшем бурьяном и крапивой, десятка два мальчиков
играли в мяч. Все это были дети жильцов, мастеровых, живших в трех старых, неприглядных флигелях, которые доктор каждый год собирался ремонтировать и все откладывал. Раздавались звонкие, здоровые голоса. Далеко в стороне, около своего крыльца, стояла Юлия Сергеевна, заложив руки назад, и смотрела
на игру.
Восемь часов вечера. За сценой
на улице едва слышно
играют на гармонике. Нет огня. Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.
Его всё занимает: цветы, густыми ручьями текущие по доброй земле, ящерицы среди лиловатых камней, птицы в чеканной листве олив, в малахитовом кружеве виноградника, рыбы в темных садах
на дне моря и форестьеры
на узких, запутанных
улицах города: толстый немец, с расковырянным шпагою лицом, англичанин, всегда напоминающий актера, который привык
играть роль мизантропа, американец, которому упрямо, но безуспешно хочется быть похожим
на англичанина, и неподражаемый француз, шумный, как погремушка.
Из арки
улицы, как из трубы, светлыми ручьями радостно льются песни пастухов; без шляп, горбоносые и в своих плащах похожие
на огромных птиц, они идут
играя, окруженные толпою детей с фонарями
на высоких древках, десятки огней качаются в воздухе, освещая маленькую круглую фигурку старика Паолино, ого серебряную голову, ясли в его руках и в яслях, полных цветами, — розовое тело Младенца, с улыбкою поднявшего вверх благословляющие ручки.
«Уж как бы хорошо-то было, — думала Пелагея Миневна. — Еще когда Алеша да Нюша ребятками маленькими были и
на улице играли постоянно вместе, так я еще тогда держала
на уме. И лучше бы не надо…»
По временам, вечером, съезжались у нас окрестные или зимующие в городе помещики, и пока в зале, куда детей не пускали, до полуночи
играли в карты, приезжие кучера и форейторы разминались, стараясь согреться,
на улице или
на просторном дворе перед окошками.
Наконец он встал уходить. Александра Михайловна проводила его до выхода, воротилась и села к окну. Смутные мысли тупо шевелились в мозгу. Она не старалась их поймать и с угрюмою, бездумною сосредоточенностью смотрела в окно. Темнело. В комнату сходились жильцы, за перегородкою пьяные водопроводчики
играли на гармонике. Александра Михайловна надела
на голову платочек и вышла
на улицу.
Я могу бросить его
на улицу, под ноги лошадей, его будут грызть собаки, им станут
играть дети, — и он останется равнодушным.
За городом, против ворот бойни, стояла какая-то странная телега, накрытая чёрным сукном, запряжённая парой пёстрых лошадей, гроб поставили
на телегу и начали служить панихиду, а из
улицы, точно из трубы, доносился торжественный рёв меди, музыка
играла «Боже даря храни», звонили колокола трёх церквей и притекал пыльный, дымный рык...
Все это прекрасно видно с
улицы,
на которой
играют две собаки, но собаки не обращают
на это никакого внимания и продолжают вертеться
на мягком снежку.